Карта сайта

Вот, собственно говоря, исходные пункты учения ...

Вот, собственно говоря, исходные пункты учения циников и, только вдумавшись и свыкнувшись хоть несколько с ними, можно понять эту их странную, почти дикую с точки зрения принятых масштабов и критериев логику. Я уже говорил вам, что цинизм, как настроение духа, напоминает собою позднейшее, средневековое католическое монашество. Знаменитая молитва св. Терезы - pati, Domine, aut mori - т. е. Господи, пошли мне либо страдание, либо смерть, кажется почти переводом на латинский язык изречения Антисфена: "Лучше мне сойти с ума, чем испытать удовольствие". И то и другое свидетельствует о непреодолимом отвращении к земным, мирским благам. Безумие, смерть - что угодно, только не спокойная, устроенная, приятная жизнь, т. е. не та жизнь, которая представляется обыкновенному человеку идеалом. И средневековому католическому монаху Афродита, богиня любви, казалась источником всех возможных грехов, и он придумывал себе самые жестокие и трудные задачи, чтобы с корнем вырвать из своей души вложенный в нее злой природой инстинкт. И вот нужно сказать: первым, испытавшим во всей полноте это отвращение к земным благам, был все же Сократ.

И в этом смысле циники Антисфен, Диоген и их преемники несомненно являются его верными учениками и последователями. Сократ против оставлял нашему эмпирическому миру иной мир, мир чистого, автономного, независимого добра. Циники тоже только к этому и стремились. И если они в Сократе больше всего ценили крепость и силу духа, то, конечно, главным образом потому, что ведь и в самом деле человеку нужна сила необыкновенная, чтоб вырваться из уз эмпирического мира и жить только идеалами добра. Для всех добро есть нечто невидимое, даже отсутствующее: как же можно осязаемый, доступный, конкретный мир променять на что-то, что кажется чем-то призрачным, почти бессодержательным словом. Но Сократ к этому именно стремился и этому учил. Оттого-то он и говорил, что знание и добро - одно и то же. Знание для Сократа есть особое восприятие мира, при котором призрачное для всех становится действительным, а действительное призрачным. Так его истолковывал ведь и Платон, как мы помним. Для Платона общее понятие - то, что для всех есть лишь имя или звук, - оказывается действительностью, а отдельные вещи, для всех представляющиеся действительными, ему кажутся тенями или призраками. И вот, если вдуматься, оказывается, что, хотя циники всегда враждовали с Платоном, но на самом деле оказывается, что враги гораздо ближе друг другу, чем им это казалось. И та и другая сторона равно проникнута недоверием и отвращением к видимому миру, и та и другая сторона стремится найти или, лучше сказать, создать совершенно иной мир с совершенно иными законами. Для Платона это - мир идей, мир общих понятий, в котором уже не осталось ничего чувственного; для Антисфена это - мир добра, тоже мир совершенно независимый и самостоятельный, из которого самым тщательным и заботливым образом вытравлены все следы чувственных впечатлений. Афродите ни здесь, ни там нет места.

Платон тоже преследовал Афродиту земную и признавал только Афродиту небесную, причем можно сказать, что вторая Афродита с первой ничего общего, кроме имени, не имеет. Так что я думаю, что в конце концов гораздо важнее и интереснее не столько изучать отличие учения циников от теории идей Платона, сколько всмотреться в их сходство. Ибо несомненно, что циники, как и Платон, были плоть от плоти, кость от кости их общего учителя Сократа. И Платон и циники стремились вырваться из власти эмпирических условий нашего существования и создать для себя иной, свободный от внешнего принуждения мир. Делали они это, конечно, по-разному, совсем по-разному, но хотели одного. И мне кажется, что лучше всего можно понять теорию идей Платона, если иметь в виду не только пункты расхождения его с циниками, но и точки их соприкосновения. В Сократе впервые в европейской истории сказалась невозможность принять эмпирический мир с его столь мучительными и оскорбительными для достоинства человека внешне принудительными законами бытия. Для Сократа видимый мир был весь соткан из несправедливости и насилия, и он рвался в мир над-эмпирический, туда, где царствовала вечная правда и справедливость, где вместо насилия была свобода. Знанием он считал знание об этом ином мире - и только такое знание он ценил. Ему нужно было общее, как нечто по существу другое, чем отдельные вещи. Платон из этого общего развил свою теорию идей, циники - свои представления о добродетели. И в этом смысле обе столь противоположные на вид школы связаны единством внутренних устремлений до такой степени тесно, что можно без колебания утверждать, что в них гораздо больше сходства, чем разницы. И Платон и Диоген в основном говорили, что παρäσθсо. χρη ένθένδε έκεισε φεύγεν frn τάχιστα (Theaet. 176а), т. е. нужно стремиться как можно скорее убежать отсюда туда, и соответственно этому и философии их были учением о том, как освободиться от земной тяжести и приобрести надземную легкость. Правда, "иной мир" Платона очень не похож на "иной мир" циников, но к иному миру стремились обе стороны. Так что едва ли справедливо думать, что циники направляли все свое внимание на вопросы практического характера. Нет, их моральное учение было их теорией и в этом отношении опять-таки скорей можно видеть сходство, чем отличие циников от платоников и Платона. Очищение души, κάθαρσις, которого Сократ и платоники достигали посредством диалектики, разоблачавшей противоречивость обыденных понятий, достигалось у циников и путем рассуждений и путем духовных упражнений. И духовные упражнения - те exercitia spiritualia, которые прославили Средние века, опять-таки были для циников своего рода диалектикой духа, разрушавшей обыденные представления.