Карта сайта

Форма дает завершение материи, она есть ...

Форма дает завершение материи, она есть ее энтелехия, подобно тому, как душа есть энтелехия тела, т. е. делает из простой физиологической машины живого человека. Так что, если уже хотеть подобно тому, как этого хотели представители так называемой марбургской школы, видеть в древних философах предшественников Канта, то, конечно, на это имеет несравненно большие права Аристотель, чем Платон. Я бы сказал решительнее: только Аристотель и именно Аристотель может считаться во всех смыслах эллинским Кантом. Аристотелю, как и Канту, чуждо было сознание двойственности нашего мира, сознание которым определялась и двигалась мысль Платона. Основная мысль об имманентности идей нашему миру явлений до такой степени близка равно и Аристотелю и Канту, что даже и выводы и средства доказательств их совпадают. И как это ни странно на первый взгляд, но учение Аристотеля о том, что материя существует только в возможности, в сущности совпадает с учением Канта о - "вещи в себе", которая, как мы в свое время увидим, также является предельным понятием и фактически есть нечто δυνάμει fcv, т. е. существующее только в возможности. И затем, если говорить об Аристотеле, что он был μετρις είς ύπερβολήν, то с тем же правом это можно утверждать и о Канте. И Аристотель и Кант были больше всего озабочены желанием установить пределы устремлениям человеческого разума и таким образом обеспечить прочное основание для положительных наук. Со всем этим нам еще придется в свое время иметь дело. Я сейчас коснулся этого мимоходом для того, чтобы еще раз подчеркнуть то огромное значение, которое имел Аристотель в развитии положительных наук. Конечно, при том состоянии знания, которое он застал в IV веке до P. X., ему пришлось почти во всех областях прокладывать себе свой особый путь и мы не вправе были ждать и тем менее требовать от него, чтобы все, что он сделал, было непогрешимым и безошибочным.

Достаточно и того, что он наметил главные пути. Он считал, что "признак знания есть возможность научить" (Metaph. I. 1, 18.) и проводил с замечательной последовательностью это свое убеждение. Может быть, главный смысл его замечательных в своем роде логических исследований - он ведь недаром считается творцом науки логики - именно сводился к тому, чтобы сделать знание общеобязательным. Конечно, и Платон, и Сократ, и даже их предшественники добивались того же. Но никто из них так тщательно не стремился устранить из области научного исследования всякую возможность фантазии и произвола. У Сократа, мы помним, был демон; Платон говорил об анамнезисе, перемешивал свои научные исследования изложениями мифов. Аристотель же в своей трезвости никогда не позволяет себе соблазняться вымыслами. Он ищет прочной и доказанной истины. И хотя, конечно, может быть, непосредственным поводом для его логических изысканий послужили бесконечные споры школ и партий, но несомненно и то, что он интересовался теорией познания уже в том смысле, в каком и мы интересуемся ею. Он хотел оправдать знание - и не пред другими, а пред своей собственной научной совестью. В чем же состоит его теория познания? Иначе говоря, на чем, по учению Аристотеля, покоится и держится наше научное познание? Некоторые называют Аристотеля чистым эмпириком, т. е. полагают, что, по его учению, достоверность нашего знания имеет своим единственным источником опыт. Но это, безусловно, неверно и основано на недоразумении. Аристотель действительно сделал безмерно много для развития опытных наук. Он, пожалуй, может быть назван первым ученым европейского типа - так он старался и умел использовать все доступные тогдашнему ученому способы исследования. Но основные принципы познания, т. е. те принципы, на которых познание держится и которыми оно оправдывается, он уже отнюдь не искал в опыте. В человеческой душе должна быть способность непосредственного знания, которое стоит выше и дает большую несомненность, чем всякое посредственное знание.

И эта способность -в разуме, который, по Аристотелю, может иметь или не иметь познания, но который никогда не обманывает. Разум открывает основные, непреложные принципы, из которых самым неоспоримым, самым безусловным и наиболее признанным он считает так называемый закон противоречия, который он формулирует следующим образом: τό γάρ αύτό &μα ύπάρχειν τε και μή ύπάρχειν αδύνατον τω αύτώ και κατά τό αύτό (Metaph. XI. 5, 2; Zeller. II - 2. 239) - т. е. что не может одно и то же в одно и то же время и в одном и том же отношении быть и не быть. Для такого рода принципов, говорит он далее, не может быть никаких доказательств. Можно только доказывать неправоту тех, кто утверждает противное. И в этом принципе никто сомневаться не может. Если, пишет он в другом месте, правда, что Гераклит отрицал закон противоречия, то он мог только отрицать его на словах - т. е. мог высказывать такое суждение, но не мог искренно думать, что оно истинно.