Карта сайта

Таковы в общих чертах, конечно, возражения ...

Таковы в общих чертах, конечно, возражения, представляемые Аристотелем против теории идей Платона. И, если не за всеми этими возражениями, то за некоторыми из них и сейчас многие признают решающее значение. Так, например, Целлер говорит: "Среди оснований, которые приводил Аристотель против платоновской теории идей, два несомненно имеют решающее значение. Во-первых, что общие понятия не заключают в себе сущности вещей, что, в лучшем случае, они обозначают только виды и роды, а не самые вещи; во-вторых, что они (идеи) лишены движущей силы, что они не только не объясняют, но делают даже прямо невозможными смену явлений, нарождение и исчезновение и вообще всякое движение и связанные с движением естественные особенности вещей. В направлении его полемики нельзя не чувствовать духа естествоиспытателя, стремящегося установить твердую определенность действительности и объяснить фактически существующее. Способностью к отвлеченному мышлению Аристотель не уступает Платону, даже превосходит его тонкостью своей диалектической мысли; но он признает только такие понятия, которые оправдываются опытом, соединяя в одно целое ряд явлений либо сводя их к их причинам: у Аристотеля логический идеализм Платона сочетается с реализмом естествоиспытателя" (Zeller. II- 2. 302).

Так смотрит на дело Аристотеля Целлер, так же приблизительно думал и Гегель. Но другие историки философии смотрят на дело не так. Например, Гомперц считает, что Аристотель в некоторых вопросах был реакционером мысли и даже в своей полемике с Демокритом явился задержкой естественного развития научной работы, так как оспаривал в атомистической теории как раз то, что легло в основание современного знания. Другой современный исследователь Наторп доказывает, что вся полемика Аристотеля против Платона имеет в своем основании ложное понимание теории идей последнего. Наторп даже прямо говорит, что Аристотель, как и все догматики, не способен был возвыситься до понимания точки зрения Платона, который еще 2500 лет тому назад уже высказал положения, легшие в основу так называемой критической философии Канта. Но и в нападках Гомперца и в резких суждениях Наторпа нужно видеть односторонность философских школ, к которым они принадлежали. Целлер объективнее, спокойнее, а потому и справедливее оценивает результаты деятельности Аристотеля. Нельзя, конечно, принять Аристотеля и отвергнуть Платона. Я уже говорил вам и еще раз повторю, что оба они сыграли в истории философии колоссальную роль. Так что, в конце концов, правильнее всего вместе с Шеллингом сказать; "Тот, кто не освоится с Аристотелем и не использует его идей, как оселка для отточения собственных понятий, тот не создаст ничего прочного в философии". Поэтому мы теперь обратимся к обстоятельному ознакомлению с положительной стороной учения Аристотеля. Мы уже знаем, что Аристотель не принимал учения Платона о том, что только общие понятия имеют реальность, т. е. действительно существуют, а отдельные вещи существуют только призрачно.

Но как же тогда представлял он себе отношение общих понятий к отдельным вещам, т. е. лошади вообще, льва вообще, дождя вообще - к той живой лошади или к тому живому льву, которых мы видим пред собой, или к тому дождю, который сейчас идет? Это основной вопрос, которым определяется содержание метафизики Аристотеля. По его мнению основная ошибка Платона состояла в том, что он отделил общие понятия от отдельных вещей и гипостазировал их, как отдельные самостоятельные сущности. В противоположность Платону, Аристотель учит, что идеи суть не единое наряду со многим, т. е. отдельно существующее от многого, а единое во многом - по-гречески: не έν παρά τά πολλά, а εν κατά πολλών (Anal. Post. I. 11, нач.; Zeller. II - 2. 309). А раз так, раз идеи, т. е. единое, общее многому, не имеет самостоятельного отдельного существования, а существует в другом, т. е. в единичных предметах, то они уже не могут называться сущностями или субстанциями. Ибо сущность или субстанция, по самому смыслу этого слова, есть всегда то, что первоначально существует, чему одному только и может быть приписано существование, в истинном смысле этого слова. И этой самостоятельной и независимой ни от чего сущностью (ουσία), единственно заслуживающей предиката бытия (είναι), по Аристотелю, является каждая отдельная вещь, а не общее о ней понятие, т. е. не человек вообще (не fr άνθρωπος), не лошадь вообще (не ό ίππος), а этот отдельный, живой человек (τις άνθρωπος) или эта лошадь, которая перед нами (τις ίππος).

Это положение на первый взгляд кажется вполне ясным и неопровержимым. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно таит в себе серьезные и глубокие противоречия. Сущность, говорит Аристотель, в отдельных вещах. Но тогда что будет предметом изучения или предметом знания? Несомненно, что наука должна быть направлена на изучение сущности. Стало быть, она должна изучать все отдельные вещи и притом каждую вещь особо. Но, помимо того, что это совершенно невозможно, ибо вещей бесконечное количество и они постоянно возникают и исчезают, - если изучать каждую вещь в отдельности, мы можем только знать, что было, а о том, что будет, не можем знать ничего, ибо будущих отдельных вещей еще нет, значит - их изучить нельзя. И сам Аристотель очень хорошо знает и постоянно утверждает как основной свой принцип, что предметом знания и науки является не частное, а общее. Но тогда получается у него непримиримое противоречие.