Карта сайта

Они только хотели осмыслить опыт ...

Они только хотели осмыслить опыт. Даже Гегель в своем прославившемся изречении "все, что разумно, то действительно, и что действительно, то разумно" вовсе не хотел сказать, что опыту нужно закрыть вход в философию. Он только утверждал, что действительность не есть бессмысленное и хаотическое изучение отдельных друг от друга независимых событий и явлений. Ему, как и всякому настоящему философу, менее всего улыбалась мысль превратить философию в маниловские мечтания об удобном и устроенном мире. Обыкновенно приведенное выше изречение цитируют из гегелевской философии права. Но оно встречается и в других местах, и в более интересном контексте. Думаю, что будет не бесполезно привести отрывок из его истории философии, чтоб положить до некоторой степени предел ходячему мнению об "абстрактной" философии вообще и гегелевской в частности. "Если идеал вообще заключает в себе истину, то он не есть химера, и именно потому, что он истинен. И такой идеал не заключает в себе празднословия; он и не бессилен - наоборот: он есть действительность. Конечно, разрешается иметь пожелания; но если по поводу великого и истинного ограничиться одними пожеланиями, это будет безбожно... Истинный идеал не должен (подчеркивает Гегель) быть действительным; он есть действительность и единственное действительное. Если какая-нибудь идея слишком хороша, чтобы быть осуществленной, то тут, скорее, вина идеала, для которого действительность слишком хороша... Ибо что действительно, то разумно. Denn was wirklich ist, ist vernünftig".

Вы видите, что Гегель менее всего склонен был разрывать с действительностью. Наоборот, он, очевидно, всеми силами стремился впитать в себя или, вернее, в свою философию всю действительность. Идеал есть только тогда идеал, когда он не то что претендует на возможное осуществление, а лишь тогда, когда он осуществлен или, по крайней мере, имеет в себе достаточно внутренних сил, чтоб быть осуществленным. Если же выбирать между идеалом, который не может быть осуществленным, и настоящей действительностью, то может кто другой и станет колебаться или сомневаться в том, что лучше, но Гегель в этом случае не колеблется. Он смело говорит, что действительность была слишком хороша для идеала.

Я бы мог вам здесь привести целый ряд такого же рода утверждений из сочинений другого великого рационалиста - Спинозы, но у нас еще не раз будет случай говорить на эту тему и потому я пока воздержусь от новых цитат. Несомненно только одно - философы, даже крайние рационалисты, всегда считались с действительностью и никогда не отворачивались от нее. Нельзя, конечно, скрывать - да и надобности в том нет, что рационалистические устремления располагают человека к известного рода односторонности. Тот, кто хочет во что бы то ни стало постигнуть мир, как одно связное и понятное целое, способен в увлечении своей идеей кое-что, а иногда и многое и очень существенное, просмотреть в нем. Не только поэт, но и философ готов, если не сказать или даже не подумать, то почувствовать, что возвышенный обман нам дороже, чем тьма низких истин. И история философии знает не один пример, когда люди в погоне за обманом жертвовали даже всем видными истинами. Но это уже неизбежная дань, которую люди платят своей слабости и ограниченности.

Во всяком случае, принципиально философия не только не отвергает опыта, но всячески стремится расширить его. И даже в этих попытках иногда доходит до пределов, где как будто бы ее компетенция должна была бы считаться оконченной и где начинается область познания уже не научного, а иного - область познания религиозного. Скажут, как разграничить эти две области? Где кончается философия, где начинается религия? Обычный ответ: религия основывается на вере, знание же требует доказательств - едва ли может быть признан удовлетворительным. Не в том смысле, конечно, он неудовлетворителен, что можно допустить религию, основанную на знании, и философию, основанную на вере. Ибо и в самом деле ценность и достоинство философии именно в том, что она отбрасывает от себя все не допускающие доказательства положения, ценность же религиозного убеждения, конечно, находится в прямой связи с готовностью человека верить в то, что доказательствам не подлежит. Но с другой стороны, мы помним, что даже такой трезвый и осторожный мыслитель, как Аристотель, говорит, что предметом философии является бог. Что же, философия, которая имеет своим предметом бога, становится религией?